ÃÂÃÂ° данном изображении может находиться: 1 человек, улыбается, очки и текст

Юнг и религия: противостояние Самости

 

Ann Ulanov
(Перевод с англ. Масловой С.В. // «Кембриджское руководство по аналитической психологии», под ред. Поли Янг-Айзендрат и Теренса даусона, М, Добросвет, 2000г.)

 

Юнг и религия: противостояние Самости


Почему Юнг говорил о религии?

Как нам отнестись к феномену двадцатого века, который Юнг отмечает с такой тревогой: общечеловеческие средоточия религиозных символов потеряли свою силу, если не исчезли совсем? Столетиями символы, ритуалы и религиозные догмы Востока и Запада концентрировали психическую энергию отдельных людей и народов, а религиозные традиции были свидетельствами жизненных намерений и действий. Они были источниками силы различных цивилизаций, подобно весенним подводным ручьям, питающим почвы. Наш век представляется Юнгу утратившим связь со смыслом бытия - с сердцевиной жизни. Мы вскрыли ресурсы нашего сознания и сделали это наилучшим образом для того, чтобы держать под контролем все парадоксы и противоречия духа. Духовное измерение все еще знакомо нам, но мы утратили контакт с нашими дорогами к нему и с символической жизнью, которая поддерживает и питает его.

Где мы теперь? Что стало со всей той энергией, которая больше не направляется в средоточия религиозных форм? Согласно Юнгу, она стекается обратно в человеческую психику, неся с собой гибельные эффекты. Лишенная присущих ей выходов в религиозном опыте, она приобретает негативные формы. Для каждого в отдельности эта лишенная уместности энергия может привести к неврозу или психозу; в общественной жизни она может привести к различным видам геноцида, массовым уничтоженьям, созданию ГУЛАГов. Она может быть причиной появления тех идеологий, чье потенциальное благо основано на страхе своих приверженцев, на их боязливой покорности. Боясь быть во что-то втянутыми, мы сооружаем барьеры из ригидных правил, отгораживаемся от негативной психической энергии, создавая религиозные, политические и сексуальные устои и оказываемся в ловушке незыблемых правил.

Но что происходит потом? Наша жизнь высока и иссушена, она далека от живительного сока непосредственных религиозных переживаний, она окружена рутиной повседневной скуки, лишена радости и смысла. Живя в таком обществе, мы чувствуем боль смертельной усталости и мы не в силах найти эффективные меры для его исцеления от постоянного роста преступности, экологических бедствий и психических заболеваний. Чувство безнадежности просачивается повсюду, как запах гнили. Эти невзгоды, с точки зрения Юнга, можно объяснить отсутствием надежной взаимосвязи с психической реальностью, которую предоставляет нам религия благодаря могуществу своих символических систем.

Существует, тем не менее, и позитивный эффект в этом возвращении психической энергии в человеческое бытие. Появляется новая дисциплина - глубинная психология, и она представляет собой новый общий путь к пониманию и объяснению того факта, что природа нашего принятия Бога фундаментальным образом изменилась. Наша индивидуальная психика, являющаяся частью коллективной психики, теперь стала промежуточным звеном (средством), при помощи которого мы можем воспринимать Божественное. Юнг видел цель аналитической психологии в том, чтобы помочь нам восстановить связь с истинным содержанием религиозных символов, обнаруживая их эквиваленты в нашем собственном психическом опыте. (CW 12, paras. 13, 14, 15).


Непосредственный жизненный опыт и психическая реальность.


Новая для нас дисциплина - глубинная психология позволяет нам понять значение нашего непосредственного опыта божественных (священных) переживаний, который приходит к нам в сновидениях, симптомах, автономных фантазиях, во многих элементах культуры первобытных обществ. (CW, paras. 6, 31, 37; Ulanov and Ulanov, 1975, Ch. 1). Люди получали раньше и продолжают получать сейчас опыт божественного откровения. Но раньше основное русло религиозных традиций вмещало в себя опыт этих внезапных встреч, переводило их на привычный язык, они признавались религиозными ритуалами и доктринами. В наше время, по мнению Юнга, различные религиозные системы утратили свою силу для подавляющего большинства людей (см. Ulanov, 1971, Ch. 6). Теперь религиозные символы больше не служат посредниками для восприятия образов божественного присутствия. Мужчины и женщины живут в одиночестве, каждый сам по себе, встречая «взрывы» многообразия божественных образов, во всей несхожести принимаемых ими форм. Как мы отвечаем на этот вызов? Как нам найти способ выстроить взаимоотношения с этим священным опытом? Юнг отвечает на этот вызов тем, что отмечает появление в общественном дискурсе нового словаря для описания содержаний психической реальности.

Под психической реальностью Юнг понимает опыт нашего собственного бессознательного, т.е. все его процессы: инстинкты, воображение, аффекты, а также энергию, присутствующую в нас самих, между нами, среди нас, без участия нашего знания, все время, от рождения до смерти, а возможно - предполагает он - даже после смерти. (Jung, 1963, Ch. 11; см. также Jaffe, 1989, pp. 109 - 113). Вхождение в осознанные отношения с бессознательным, знание о том, что оно присутствует в нас и влияет на все наши мысли и действия - находимся мы в одиночестве или вместе с кем-то, в небольшой группе или со всей нацией - радикально меняет все аспекты нашей жизни.

Наблюдение влияний бессознательных мотиваций на наши мысли и действия, на наше эго - центр сознательного смысла собственного Я, самоидентификации - знакомит нас с иным миром, в котором действуют совсем другие законы. В наших снах время и пространство обрушиваются в вечное-присутствие-сейчас. Во сне мы можем быть нашим пятилетним «я» и в то же время - в нашем настоящем возрасте, очутиться в далеких краях, и узнать в них хорошо знакомые нам задворки. Оговорки, когда ошибочные слова срываются с наших губ, будто движимые некой скрытой энергией, наши проекции на людей, местности, социальные обусловленности, где мы чувствуем охваченность необычайно сильными эмоциями и принуждение к действию, наши моменты творчества, где наше ощущение становится небывало свежим, когда привносятся новые отношения в бытие, возникают ловкие оригинальные планы - все это свидетельствует о постоянном присутствии бессознательных ментальных процессов. В нас присутствует Нечто, о котором мы не знали, что оно здесь. Нечто происходит внутри нас и мы должны прийти к соглашению с этим фактом.

Если мы уделяем внимание пространству бессознательного в ментальной жизни, то оно постепенно сконцентрируется в присутствие (наличие), которое будет становиться все более привычным. Например, только лишь запись наших снов в течение некоторого периода времени продемонстрирует нам периодически повторяющиеся мотивы, персонажи и образы, которые, кажется, требуют нашего ответа, будто вовлекают нас в разговор вокруг центральных тем или конфликтов. Эти основные паттерны впечатляют нас так, как если бы они приходили из некоторой другой объективности, присутствующей внутри нас. Юнг назвал эту определяющую силу в бессознательном Самость (Self).

Самость присутствует в нас, как предрасположенность быть сориентированными относительно центра. Она является архетипом центра, изначальным образом, схожим с теми, что очаровывают самые различные общества на протяжении многих веков. Она является, также как все архетипы, частью потаенных слоев нашего бессознательного, которое Юнг называл «коллективным» или «объективным», чтобы показать, что оно превосходит границы нашего личного опыта. Мы переживаем существование Самости с участием нашей субъективности, но это переживание не является нашей собственностью, не мы создали его, оно обладает своей собственной, независимой жизнью.

Например, некоторые аборигены Австралии поклоняются Единому. Они ощущают его присутствие в самих себе, хотя говорят о нем не как о моем Едином или нашем Едином, но как о Едином - сердцевине всей жизни. Когда мы обращаемся к нашему тяготению к Самости, то мы, каждый из нас, переживаем ее как центр своей души и более того - самой жизни. Наша частная картина Самости будет создаваться из образов нашей личной биографии, из того что на психотерапевтическом жаргоне мы называем отношениями с «объектами» - с родственниками и другими людьми, значимо повлиявшими на нас. А что мы делаем в этом театре отношений - будет зависеть от того, как мы были обусловлены коллективными образами центральной доминанты нашей частной культуры и исторической эпохи, особым образом включающей наше религиозное образование или его недостаток. Но наши образы Самости не будут ограничены этими влияниями со стороны нашей личности или культуры. Они будут также включать множество изначальных универсальных образов Самости, способных поставить нас перед лицом глубинных слоев жизни нашего собственного бессознательного.
Самость не принадлежит целиком сознанию или бессознательному, но упорядочивает нашу психику во всей ее целостности, подобно срединной точке или оси, вокруг которой вращается все сущее. Мы воспринимаем ее как источник жизни для целостной психики, т.е. она входит в отношения с сознательным эго как наиболее значимое присутствие из всех знакомых нам раньше. (CW 9.ii, paras. 9 and 57). Если в нашей эго-жизни - которую мы обычно и называем «жизнью»: мысли и чувства, культуру, с которой мы прочно связаны - мы взаимодействуем с приближениями к Самости, то это ощущается как единение с процессом центрирования, не только для нашей глубинной самости, но и для того, что простирается далеко за пределы нас самих, нашей психики, в центре реальности. Если мы игнорируем бессознательное, или активно сопротивляемся тем знакам, которые посылает нам Самость, мы воспринимаем этот процесс как разрушающий эго, сокрушающий наши планы и намерения с их высокими целями.


Эго и Самость, «пробел» и образ Бога.

Пробел (the gap) всегда остается между эго и Самостью, поскольку они говорят на разных языках. Одно из них знакомо, другое - незнакомо. Одно лично, другое - безлично. Одно использует чувства и слова, другое - инстинкты, аффекты и образы. Одно предлагает смыслы, связанные с обществом, другое - смыслы, связанные с эпохой. Они никогда не сливаются воедино, за исключением болезни (такой как мания или состояние инфляции, например), но лишь приближаются одно к другому, как пришельцы из двух совершенно разных миров, но каким-то образом они интимно связаны друг с другом. Брешь между ними может быть местом безумия, где эго «проваливается», теряет точку опоры в реальности, или где бессознательное столь сильно захвачено амбициями и выгодами сознания, что кажется постоянно избегающим контакта, живущим механически функционирующим эго, худосочным и безрадостным.

Если мы действительно приходим к осознанию (становимся сознающими) и принимаем пробел между эго и Самостью, то он трансформируется в пространство разговора между мирами. Мы переживаем эту взаимосвязь, происходящую в нас самих и во всех аспектах нашей жизни. Смысл этой встречи в том, чтобы привести нас к жизни в одно и то же время захватывающей и полной благоговения. Именно в этом пробеле мы открываем свой образ Бога. Этот образ указывает нам сразу два направления: к намеренному укрытию в своей эго-жизни (ego-life), и сквозь неизвестность (пробел) к неизвестному Богу. (Ulanov and Ulanov, 1991, Ch. 2).
Юнг говорил об образе Бога как о неотделимом от своих образов Самости, выражающих себя в качестве центра, источника, первоначала и «приемника» (вместилища). Эмпирически Самость и образ Бога неразделимы (CW 8, para. 231). За это утверждение Юнга критиковали теологи, обвиняя его в редукционизме и в сведении трансцендентности Бога к простому фактору психики. Но Юнг горячо отстаивал свою точку зрения, опровергая этот аргумент как нонсенс. (CW 11, paras. 13-21; Jung, 1975, p.377). Способны ли мы что либо воспринять кроме как через посредство психики? Психика существует. Мы не можем выйти за ее пределы. Ее неуловимое влияние присутствует во всем, что мы видим или знаем как «объективную» реальность с нашим собственным индивидуальным колоритом - физической конституцией, семьей, историей, культурой, системой символов. Конечно, наши образы Бога есть некоторая условность.

Но говорят ли нам образы Бога что-либо еще? Юнг отвечает: да. Это - картины, сквозь которые проступает Всемогущество. (Ulanov, 1986, pp. 164-178). Кто знает, что такое Бог объективно? Как мы можем даже говорить об этом? Только через наш собственный опыт переживания Бога, адресованный нам, и через опыт других людей, передаваемый сквозь историю. Бессознательное само по себе не есть Бог, но оно является тем посредником, через которого Бог говорит с нами. (CW 10, paras. 565). Бог обращается к нам через образы глубин бессознательного столь же часто, как через свидетельства исторических событий, других людей, текстов и общественных богослужений.

Таким образом, Юнг предложил другой метод интерпретации религиозных традиций, вместо привычных исторической, литературной и социально-политической критики. Когда мы изучаем реальность психики, мы должны использовать, помимо других, метод психологической интерпретации предмета религии. Юнг предлагает метод изучения повторяющихся архетипических символов в своеобразных религиозных ритуалах или доктринах воплощения, связывая их с равнозначным опытом в нашей психике. Он применяет этот метод как к западным, так и к восточным религиозным традициям. (CW 11). Этот метод редуцирует божественное откровение к психологическому знанию не более, чем это делают другие методы, например, историческая, или литературная, или социологическая критика редуцируют Бога до исторического события, литературной метафоры, или социологического шаблона.

Трансцендентный Бог говорит с нами через наши образы Бога и в то же время сокрушает их, поскольку ни один человеческий образ не способен вместить непостижимое Божественное, за исключением лишь некоторых слов и образов, когда Божественное участвует в нас. Эти образы, появляясь, могут вызвать в нас негативные чувства такой интенсивности, что мы ощущаем себя захваченными и переполненными некой чуждой силой. Иногда же, напротив, эти образы могут быть связаны с позитивными чувствами исцеления или благословения, изменяющими нашу жизнь.

Юнг говорил о религии, ее образах и символах, с обеих сторон этогопробела между эго и Самостью. Его вклад в религию состоит главным образом в том, что он привносит бессознательную психическую реальность в сознательное признание веры. Он с ясностью констатирует, что главная роль его психологии состоит в установлении взаимосвязи между истинным содержанием традиционных религиозных символов и нашим психическим опытом. Религиозная жизнь вовлекает нас в действенное, скурпулезное внимание к тому, что становится осознанным в моменты нуменозного опыта, который случается, когда эго и Самость обращаются друг к другу. Мы не контролируем столь «первичные» моменты, но скорее помещаем в их смыслы сокровенное содержание нашей жизни. Этот вид доверительного почтения формирует сущность того отношения, которое Юнг называет религиозным. (CW 11, paras. 2, 6, 8-9). Наше эго действует одновременно как приемник и как передатчик того, что раскрывает Самость. (Jung, 1973 [22 December 1942], p.326). Но это не значит, что мы просто полностью проваливаемся, безмятежно и пассивно, в то, что приходит к нам. Разговор с Божественным может происходить довольно шумно. Подобно Йонаху, мы можем противостоять своей судьбе, или, как Авраам, отстаивающий Содом, пытаться отвратить Яхве от его обета разрушения. Наше собственное эго бросает вызов Самости, но это может стать возможностью для добровольного свидания. Тогда развивается процесс поддерживающей беседы, благодаря которой и эго, и Самость проявляются как более осмысленные и осознанные партнеры. Ничего большего нам не гарантировано в этом процессе.

Общество не может предоставить нам этот опыт. В непосредственной конфронтации с таинственным посторонним, захватившим наше сознание, произрастает путь нашей личности и чувство связи со смыслом реальности.


Официальные религии.


Религиозные догмы и убеждения, по мнению Юнга, состоят в очевидном противоречии с непосредственным опытом, поэтому он всегда предпочитал последнее первому. Юнг признавал большое значение догм и убеждений, однако, лишь до тех пор, пока ими не заменяется непосредственный опыт Божественного. Догмы и убеждения действуют как совместные сновидения человечества, они предоставляют нам необходимую защиту от беспощадной природы непосредственного знания предельности. Они предлагают нам различные пути домой для нашего непосредственного восприятия приводящих в замешательство или в беспокойство нуменозных событий. Подобно Николе Вон Дер Флю, мы можем прибегнуть к доктрине о Троице для перевода в приемлемую форму теофании, обладающей столь сильной энергией, что непосредственное ее восприятие искажает святой лик вечности в ужасающий образ. (CW 11, para. 474; Jung, 1975 [Jung 1957], p. 377).

Связывая свой непосредственный опыт психических переживаний с нуменозным в единство коллективного познания Бога, сосредоточенного в догмах и убеждениях человечества, мы встаем на путь осмысления религии. (CW 11, paras. 8; Jung, 1975 [12 February 1959], p. 482). Юнг подчеркивал особую значимость этого пути. Слова Religio и religere означают необходимость связи нашего индивидуального опыта с общечеловеческой религиозной традицией. Это защищает нас от слишком величественного потока Всемогущества, предоставляя нам смягчающие его воздействие коллективные символы, созданные человечеством. На протяжении существования наследуемых символов мы добавляем свои собственные случаи к тому, что представлено коллективно, тем самым помогая поддерживать традицию и не давая ей «закостенеть». Если мы не живем в традиции таким образом, то она становится бесполезной, превращаясь в простую реликвию. Мы можем делать это лишь на словах, но это уже не будет порывом нашего сердца. В нашем личном переживании вневременных образов, принадлежащих традиции, мы поднимаемся над самими собой, чтобы принять участие в старинных мистериях, но в то же самое время продолжаем жить своей повседневной жизнью, оплачивая такси, голосуя на выборах, приготавливая пищу, провожая детей в школу, занимаясь своей работой.

Устанавливая взаимосвязь с традицией столь повседневными способами мы становимся участниками наших собственных референтных групп и присоединяемся к целостности всего человечества. Таинство нашего нуменозного опыта, теперь разделенного с другими, причащает нас к сообществу и мы опираемся на него, чтобы усвоить содержание данного опыта. Мы не только становимся частью общечеловеческой семьи, но, привнося в нее свой собственный трансперсональный опыт, наше бессознательное вливается в общий поток и мы, вместе со всеми остальными, присоединяемся к попыткам коллективного бессознательного создать новое основание общественной жизни. Наш непосредственный опыт Божественного оживляет традицию и вновь напоминает нам о том, что наша жизнь, разделенная с другими людьми, опирается на очень глубокий источник взаимной любви.

Слово «религия» означает также и то, что мы должны вновь обрести взаимосвязь с тем центральным нуменозным опытом, который отличает нашу жизнь, поскольку он устанавливает, при его полном осознании, нашу собственную идиосинкразическую дорогу к трансценденции. Согласно Юнгу, забвение этого опыта или, еще хуже, «лжесвидетельство» против него, когда мы делаем вид, что он ничем не отличается от всего остального, подвергает нас риску сойти с ума. Неожиданная встреча со священным подобна пожару. Она должна быть разделена с другими, чтобы поддерживать огонь «живым», иначе он сожжет нас. Религиозная жизнь - это возрастающая бдительность, чье внимательное наблюдение происходит в этой мистерии между Ты и Я. (Jung, 1973 [10 September 1943], p. 338).

По мнению Юнга, существование религии неизбежно. Мы можем отвергать, ругать, пересматривать ее, но мы не можем избавиться от нее. Это раннее открытие Юнга было недавно вновь подтверждено Ризуто (1979). Когда Юнг был обвинен в мистицизме, он возразил на это, что не им изобретена идея homo religious, он лишь облек в слова то, что хорошо известно всем. Его обширная клиническая практика с людьми, страдающими невротическими и психотическими расстройствами, убедила его в том, что заболевания половины его пациентов вызваны утратой смысла существования. (CW 11, paras. 497). Исцеление означает восстановление связи с трансценденцией, что несет с собой возможность встать на ноги и пойти навстречу своей судьбе. В противном случае наш невроз тащит нас вслед за ней. Таким образом Юнг видел нуменозное событие в патологии; оно проявляется в том, что мы отступаем от Дао, центра жизни. Выздоровление требует ремифологизации. (Ulanov, 1971, pp. 127-136).

Религиозный инстинкт и общество.


Наш религиозный инстинкт заключается в нашем состоянии одаренности и в осознании реальности Божества. (CW 12, paras. 11). Если мы сдерживаем или подавляем этот инстинкт, у нас может начаться заболевание. Это происходит точно так же, как в случае подавления потребности в пищи, или в сексе (A. Ulanov, 1994). Существуют вещества, вызывающие привыкание, чьей жертвой мы можем стать, это продиктовано нашей инстинктивной потребностью во взаимосвязи с энергией и источником бытия вне нас самих. Это может быть шоколад, кокаин, спиртные напитки, или что-либо еще. Мы можем понять эту зависимость, проявляющееся во всех наших привычках - даже в тех, которые удивляют нас - привычке к ребенку или к любовнику, к беременности, к здоровью или к диете, к деньгам или силе, к политическим закономерностям или к психологическим теориям, или даже к религиозной дисциплине. Энергия нашего религиозного инстинкта должна быть куда-то направлена. Если она не получит конечной направленности, она превратиться в манию, или создаст идолов из ограниченных добродетелей. Юнг предупреждает нас: « Нельзя оставаться равнодушным к тому, называет ли человек одно и то же явление словом «мания» или «Бог»... Когда Бог не является непознаваемым, то развивается мания и из нее происходит заболевание». (CW 13, paras. 55).

Наш религиозный инстинкт обладает также социальной функцией. Наша взаимосвязь с трансперсональной сферой власти удерживает нас от вовлечения в массовые движения. (CW 10, paras. 506-508). Она предлагает нам точку контроля вне семейных и классовых условностей, нравов культуры, а также отделяет сферу нашей личной жизни от власти тоталитарного правительства. Поскольку мы чувствуем, что Бог видит и знает нас, хотя и не можем выразить это чувство словами, мы способны, когда это необходимо, найти силы противостоять давлению коллектива ради торжества истины, нашей души, нашей судьбы. Эта способность индивидов предоставляет обществу защиту против тех движений, которые могут, возобладав над ним, его уничтожить, подобно бесконтрольному пламени. Обладание подобной точкой контроля над уровнем персональных нужд и желаний, зависимости от одобрения окружающих делает нас ответственными гражданами, способными участвовать в жизни общества новыми и нестандартными способами. Это способствует здоровью общества и получению удовольствия от коллективной жизни. Чувствуя взаимосвязь с «автором» жизни, мы ощущаем мистическую силу, связующую нас друг с другом на личностном уровне, благодаря чему мы проникаемся уважением к своим соседям, так же как к самим себе. Смысл в том, чтобы быть личностью, которая ведет борьбу на глубоком уровне, несмотря на утрату доверия и надежды в нашем обществе, за улучшение того окружения, где все мы можем процветать.

В клинической ситуации обращение к силе религиозного инстинкта может спасти нас от бездонного унижения и депрессии. Когда большая часть человечества голодает, было бы затруднительно с точки зрения морали страдать от одного неудовлетворенного желания. Рассмотрение большего контекста этого страдания - которое происходит из-за неверных указаний душевной жажды, связывающих ее с предельными целями - может освободить человека от самооскорблений и обратить его внимание на те знаки, которые Самость посылает нам при помощи беспокоящих симптомов и отнестись с доверием к этим сигналам.
Религиозный инстинкт может скрываться за любыми нашими нарушениями - от суицидальных попыток, до безобидного на вид, но в действительности смертельного несчастья постоянной скуки - результата «удушья» нашей внутренней жизни. Во всех случаях порыв к предельному, к выражению реально значимого смешивается с обидами раннего детства и искаженными взаимоотношениями с другими людьми. Наша жизненная энергия утратила путь к своему центру, или нами был потерян контакт с ней. Мы оказались не у дел. Мы нуждаемся в помощи. Часть этой помощи, с точки зрения Юнга, состоит в поощрении необходимого риска нового переживания непосредственного опыта нуменозного. (Jung, 1973 [26 May 1945], p. 41).



Индивидуация.


Как писал К.Г.Юнг, переживая нуменозный опыт, мы ощущаем его воздействие на свое эго. (CW 17, paras. 300). Мы чувствуем, что нечто по ту сторону нас самих зовет нас стать тем, что мы есть. Мы ощущаем Самость, «тяжелую как свинец», зовущую нас прочь от бессознательной идентификации с социально обусловленной ролью (персоной, или маской, принятой нами для социального функционирования). Самость продвигает нас к осознанию даже тех частей нас самих, которые мы с большей охотой отвергаем и отрицаем - по этой причине Юнг назвал их тенью. (CW 17, paras. 303). Эти части ставят нас перед лицом зла. Если мы открываемся опыту осознания нашей тени, мы непосредственно познаем страдание Святого Павла, когда он говорит: «Я не свершил того Добра, которое я должен был свершить. Но я свершил все то зло, которого я не должен был свершить.». Стать самим собой - это значит признать своими те содержания собственной психики, которые мы обычно полагаем противостоящими нам. Этот процесс подразумевает утверждение в качестве части самого себя некой исходной точки, столь отличной от нашей сознательной идентификации, что она может символизироваться в наших снах, например, как фигура противоположного пола. Юнг называл эти фигуры анимой для мужчин и анимусом для женщин. Быть тем целостным существом, которым мы являемся, означает включить как часть нашей эго-идентификации то содержание, которое привносят эти части противоположного пола в наше сознание. (Ulanov and Ulanov, 1994). Они делают нас открытыми, как физически, так и духовно для общения с таинственным центром нашей психики, названным Юнгом Самостью, и через него - с той реальностью, которую Самость символизирует. Иными словами, призыв к жизни и интеграции в единую трепетную целостность различных наших частей позволяет значительно расширить свою эго-идентификацию и сделать намного более яркой свою неповторимую индивидуальность.

Это - не индивидуализм. Самость несет в себе намного больший смысл, превышающий потребности и цели, ограниченные нашим эго. Юнг говорил: самость подобна множеству... будучи самим собой, одно также подобно многому. Никто не может пройти индивидуацию, не будучи вместе с другими человеческими существами... Быть индивидуумом - это значит постоянно быть звеном цепи... сколь мало наше существование... без ответственности и обязанности, без отношений с другими людьми... Самость... укореняет нас в несхожести - с другими людьми и с трансценденцией.

Самость оказывается бессознательным истоком чувства общности. Осознание Самости смещает наш фокус внимания от частного к участию, или, говоря более аккуратно, к неизбежной примеси общего в частном, коллективного в индивидуальном, универсального в идиосинкразическом.

Задача индивидуации делает нас понимающими окружающий мир с возрожденным интересом и восхищением. Поскольку мы обнаруживаем, что мы являемся постоянно случающимися объектами, в которых реализуется индивидуальная природа нашей личности. Мы приходим к пониманию того факта, что представляем собой такого рода объекты, с которыми другие могут создавать и развертывать свою жизнь. Последствия тех ситуаций, когда с нами поступали несправедливо, или подавляли наши желания, столь глубоко укоренены в наших сердцах, что мы осознаем: в добавок к остатку произведенных ими лишений, они способны закрыть наше сердце для любви и открытости, в нас ли самих или в наших ближних, но чаще всего - в нас обоих. Когда это происходит, мы перестаем замечать, что общество окружающих нас людей предоставляет нам благоприятную возможность для становления нашей истиной самости. Иная целостная динамика заменяет эту жизненную данность. Теперь мы вынуждены открыть, кто имеет больше, а кто меньше, и кто кому чем обязан. Как следствие, у нас появляется желание взять реванш. «Большее» для нас теперь возможно лишь в результате «меньшего» для кого-то другого. Интерес любого другого индивида, а также тайный ответ на мистический зов жизни оказывается затемнен, будто вокруг происходит битва.

Если же, тем не менее, мы пускаемся в путь индивидуации, то видим, что этот процесс происходит также и в других людях, мы приходим к пониманию нового целостного смысла всего общества. Мы осознаем, насколько нуждаемся друг в друге для того, чтобы встретиться лицом к лицу со своей тенью, как с частью нас самих, чтобы неожиданно столкнуться с той несхожестью, которую воплощает существо противоположного пола, чтобы набраться смелости для откровенного ответа на призыв Самости. Мы взаимодействуем с каждым человеком на новом, более глубоком уровне, равном тому, что Юнг называл родством (kinship).

Архетипическое и телесное.


Открытие Самости глубоко влияет на клиническую ситуацию. Аналитик и анализант вновь и вновь обсуждают возможные ответы на запрос Самости. Среди наиболее досаждающих проблем, с которыми имеет дело аналитик - попытки суицидов и убийств, депрессия и тревожность, шизофреническое расщепление личности, нарциссические обиды и пограничное фрагментирование. Эти психотические условия формируют наши взаимоотношения с супругами, родителями, детьми, вредят нашей работе и могут привести нас в отчаяние - аналитик и анализант теперь непосредственно видят, что Самость способна провести нас через все эти трудности.

Юнг определял уровень индивидуального бессознательного как набор комплексов, сгустков энергии, аффектов и образов, отражающих условия нашего раннего детства. Здесь, погрузившись в себя, мы снова встречаемся со всеми теми людьми, которые оказали на нас формирующее влияние - в любое время и в любом месте истории нашей жизни. Это - родители, друзья, любовники. Наши комплексы обнаруживают влияние нашего культурного окружения, а также - классовой, расовой, половой принадлежности, политических взглядов и образования. В сердцевине каждого комплекса укоренен архетипический образ. Исследование этого образа погружает нас через персональное бессознательное на тот глубинный уровень, который Юнг называл объективной психикой. Архетипы включают в себя их содержания, а глубинный анализ подразумевает идентификацию и проработку отдельных групп изначальных образов, действующих в нас.

Например, мой материнский комплекс может оказать влияние на мою собственную сознательную и бессознательную материнскую субличность, стиль ее отношений со мной и создание удобного для меня мира. Культуральные образы материнства, доминировавшие во времена моего детства, и частный архетипический образ Матери, который был следствием моего объективного уровня психики, также будет формировать материнский комплекс во мне. Допустим, я вижу свою мать пагубной и отнимающей у меня что-либо, с этим мнением перехожу к осуждению всего Западного общества и ратую за создание культуры, антагонистичной по отношению ко всем женщинам, которые не вмещаются в стереотип жертвенной матери. В этом случае я могу обнаружить, что из подсознания ко мне приходят образы фантазий и сновидений, воплощающие идеал матери, переполненной добротой, что компенсирует негативный опыт моего детства. Другой человек, который также пострадал от рук негативной матери, но при этом терзался самообвинениями, а не упрекал своих родителей, может обнаружить пугающий образ Горгоны, обращающей все в камень. Бессознательное посылает ему этот образ, чтобы убедить эго в том, что проблема не в нем самом, а, напротив, исходит из «ведьмовской» силы, окружающей его мать. (Ulanov and Ulanov, 1987, Ch. 2).

Прорыв к архетипическому уровню бессознательного, нахождение способов поддержания разговора, заполняющего промежуток между эго и Самостью, охлаждает наш поток обвинений - и в адрес себя самого, и в адрес других. Мы встаем перед лицом самой жизни и ее прямых вопросов. Как мы должны нести в себе одновременно сознательное страдание и бессознательную его компенсацию? Как нам примирить наше страдание с пониманием того факта, что наши родители отдавали все самое лучшее своим собственным проблемам и болезням? Мы входим в пространство дискуссий и медитаций на тему жизненных нужд и лишений, но это не значит, что мы неразрывно связаны с этими лишениями. Жизнь обращается к нам через них, она хочет присутствовать в нас и при помощи нас. Мы чувствуем это на глубинном телесном уровне. Наш дух оживает.

Юнг говорит об инстинктивном и духовном полюсах, которые характеризуют каждый архетип. (CW 8, paras. 417-420). Наилучшим образом он определяет архетип, когда говорит о нем как об инстинктивном образе самого себя. (CW 8, para. 277). Инстинкт - это телесное основание, энергия телесного первоисточника, жизненная энергия. Образ представляет собой его автопортрет, который проявляет наше переживание присущего нам инстинкта. И таким образом, каждый архетип имеет духовный аспект, чем и объясняется «неизбежное многообразие» качеств нуменозного опыта человеческих существ, заимствуя замечательную фразу Луиса Мак-Нейса (см. B. Ulanov, 1992, and Ulanov and Ulanov, 1994). Некоторые из нас чувствуют соприкосновение с духом через архетип Великой Матери. Другие ощущают его благодаря фигурам женской мудрости; третьи - благодаря образу чудесного младенца, непреодолимого зова и т.д. Бессознательное - это не преданность тому или иному символу веры, а компенсация. Бессознательное преподносит нам образы, необходимые для уравновешивания односторонности сознания и мы можем включить в свой сознательный опыт все стороны самих себя по мере того, как мы становимся самими собой.

В постижении наших образов Бога мы должны понять их индивидуальную и архетипическую основу. Персональные факторы будут включать детали, привнесенные нами самими и нашей культурой. Архетипические аспекты способны показать, каким образом первородные образы человечества констелированы в нас. Нашим образом Бога может оказаться коммунизм, поскольку наши родители были «правоверными» революционерами, этот образ может потерпеть крах вместе с падением коммунизма в конце 1980-х. Наш образ Бога может быть основан на священном писании: Яхве, который призвал свой народ, сшил одежды для них, когда они были наги, и указал им путь, когда они проводили богослужение. Образы Бога, какими бы они ни были, демонстрируют определенность и сквозь их отчетливые идеосинкритические качества мы чувствуем Бога внутри нас, прикасающимся к нашей плоти.
Тело означает специфическую форму, оно означает предельность, а не всеобщность или движущиеся тени. Тело - это жизнь в ее конкретике. Наше тело сосредотачивает нас в определенном месте и времени, тем самым позволяя нам сфокусироваться на том, что сейчас находится здесь, перед нами. Этим мы ограждаемся от « стихийных качеств космической непроясненности». Тело с его определенной ограниченностью является «гарантией сознания, а сознание - это тот инструмент, при помощи которого создается смысл» Jung, 1988, pp.349-350). Без тела мы можем легко погружаться в лишенные времени проявления архетипов, завлеченные отсутствием необходимости быть самими собой: Вы прекращаете думать и воздействуете как мысли, несомые великой рекой, не имеющей конца. Вы внезапно вечны ... освобождены от бодрствования и уделения внимания, сомнений, сосредоточения на вещах ... вы не хотите нарушать это задаванием глупых вопросов - это слишком прекрасно. ( Jung, 1988, p.240)

Это медленное течение, как будто «единое с универсумом», не является, однако, жизнью духа, т.к. это уже и не жизнь тела. Нам необходимо и тело, и дух - иначе мы теряем и то, и другое. Мы обладаем ими обоими, или ни тем, ни другим. Для того, чтобы жить в духе, нам необходимо жить в теле. Для того, чтобы контактировать с бессознательным, мы нуждаемся в сознании. Иначе бессознательное, как волны в океане, идет вперед, поднимается к высшей точке, а затем тянет вниз, отступает и дезинтегрирует. Чтобы нечто произошло, сознание должно вмешаться, «схватить сокровище», создать некое событие (ibid., p.237). Мы нуждаемся в эго как в центре сознания, для того чтобы понять Самость как центр целостности, сознательной и бессознательной психики. Нам необходимо войти в беседу, чтобы заполнить брешь между ними. Этот процесс беседы конструирует Самость и укрепляет эго. Если нам не удается заняться этим процессом, наше эго может быть с легкостью поглощено архитипическими содержаниями, что мы с ужасом наблюдаем в различных видах религиозного и политического фанатизма. Будто ощущая чье-то сильное давление, мы устремляемся против других, принужденные силой архетипов. Убежденные в единственности той истины, которой мы обладаем, мы не знаем преград в расправе с теми, кто может быть не согласен с нами, или пренебречь нами; изоляция, причинение вреда, угнетение, убийства других людей - это те преступления, которые мы можем свершить от имени искаженной нами версии истины и спасения.

Если мы оказываемся способны войти в диалог между эго и Самостью, мы приходим к пониманию архетипических образов, населяющих наше собственное тело. Это ощущается как энергия, иногда превышающая ту величину, которая казалась нам доступной. Затем наши тела увеличиваются, одинаково - и физические, и психологические - в новые состояния и новые отношения принятия и торжества. Мы можем, например, наконец оставить долголетнее пристрастие к имуществу, или к выпивке, или к некоторым видам пищи. Мы можем обнаружить, что у нас нормализовалось кровяное давление. Мы можем обнаружить исчезновение прежней вины, или увеличение своих собственных сил, позволяющих справиться с ней. Мы можем ощутить появление сексуального экстаза впервые после многих лет. Мы чувствуем себя живущими в своей конечной форме и вместе с тем - в соприкосновении с чем-то бесконечным.


Образ Бога и зло.



Установить общение с нашим образом Бога - это не простая задача. Интимный характер этого диалога, его основанность на индивидуальном ограниченом опыте и его ограниченность человеческой перспективой очень скоро становятся абсолютно ясны. Общение начинает разрушаться. Мы понимаем с непогрешимой уверенностью, что никогда не достигнем Бога или трансценденции, что бы мы ни выбрали со своей стороны, обращаясь к нему. Мы не можем пересечь эту пропасть: мы способны лишь воспринимать приходящее с другой стороны, из таинственного центра реальности, на который указывают все символы человеческой культуры. Юнговский образ Самости, например, не может быть проинтерпретирован как Бог в нас самих, не говоря уже о трансцендентном Боге, поскольку и он тоже - произведение многочисленных человеческих теорий. Он не может заменить ту реальность, на которую он указывает, реальность, к которой Самость - т.е. то, что в пределах психики имеет представление о трансценденции - пытается нас привести.

Попытка вовлечь наш образ Бога в серьезный разговор и медитацию означает столкнуться с его неспособностью охватить всю сложность человеческой жизни. Например, Юнг спрашивал: «Как насчет зла? Страдания невинных младенцев?». Юнг выделялся среди глубинных психологов тем, что занимался поисками ответа на эти вопросы (CW11). Это не те вопросы, которых мы можем избежать, наша собственная тень приводит нас к ним. Ужасные вещи происходят вокруг нас, с нами самими и с окружающими. Разум покидает нас. Человеческие права перестают существовать. Дети рождаются калеками и сами мы увечны. Штормы и наводнения разрушают наш мир. Мы убиваем друг друга. Как это может быть справедливостью, могуществом и милосердием Божием, когда существует столько страдания?

Ответ Юнга помещает зло, в конце концов, непосредственно в Божественное. Природа Бога сложна, она включает в себя и теневую сторону. Она нуждается в человеческом бытии с его сознанием, сфокусированном на телесной основе, для воплощения своих противоположностей жизни духа и, таким образом, - для их трансформации. Изучая книгу Иова, Юнг предполагает, что Яхве испытывает страдания из-за собственного бессознательного, позабыв обратиться к своему собственному Божественному всеведению. Протест Иова против своего незаслуженного страдания освобождает Яхве от его собственной тени, связанной с Сатаной, и, в конце концов, Юнг отвечает Иову, используя образ Христа, который принял на себя страдания рода человеческого и отплатил за него самим собой.
Юнг утверждал, что фигура Христа - это наиболее завершенный символ Самости из всех известных в истории человечества, но он осознает, что Христианский миф может получить свое дальнейшее развитие (Jung, 1963, pp. 337-338). Христос, столь отличный от всех остальных, безгрешен. Зло отделено от него и представлено в противоположной ему фигуре Дьявола, или Антихриста. Христианство, говорит Юнг, не оставляет места злому началу в человеческой личности (CW 8, par. 232). По его мнению, доктрина зла как недостатка добра не учитывает актуальное существование зла в качестве противоборствующей силы. Доктрина Бога как summum bonum поднимает Бога на невероятную высоту, при этом раздавливая человечество под спудом греха.

Критики Юнга подвергали сомнению его прочтение фигуры Христа как отделенной от зла. В действительности, говорят они, Христос проживает свою жизнь в ее целостности на границе со злом. Христос не чужд злу и греху. Он причастен ему, начиная со своего рождения в изгнании и нищете, когда он послужил нечаянной причиной убийства Иродом невинных младенцев, до встречи с демонами душевных болезней, слепого следования правилам, поиска «козла отпущения», оставленности своими друзьями и ближними, отказа от добра. Вспомним также о его собственной судьбе, страданиях от измены, отвержения и смерти (A. Ulanov, 1987, pp. 46-54, and B. Ulanov, 1992, Ch. 5).

Юнг пришел к заключению, удовлетворившему его самого. Мы можем трактовать эти выводы как результат его встреч со своим собственным образом Бога. Он видел Бога одновременно добрым и злым. Некоторые критики Юнга предполагают, что он проецировал свою собственную не интегрированную агрессию на Божество (Redfearn, 1977; Wennicott, 1964). Мы общаемся с Богом, в этом прочтении, воспринимая противоположные элементы в нас самих - сознание и бессознательное, эго и тень, персону и аниму или анимус, наконец - эго и Самость. Эти противоположности наилучшим образом символизируются маскулинностью и фемининностью - таким образом Юнг привносит в религиозную дискуссию, основанную на телесности, сексуальность и контра-сексуальность человеческой личности (CW 12, para. 192). Это привнесение прошло долгий путь через восстановление неизбежной значимости фемининного модуса бытия, столь долго нивелируемого патриархальной историей (см. CW 11, paras. 107, 619-620, 625; and Ulanov, 1971, pp. 291-292). Стремясь к интеграции этих противоположностей, мы воплощаем Божественную напряженность. Достигнутые нами решения, сколь ни были бы они малы, способствуют жизни духа. Тем самым мы участвуем в мученичестве Христа и взаимодействуем с Богом, становясь созданными по образу и подобию Божиему, какими Бог создал нас быть. Мы осуществляем свое призвание, искупая свою собственную вину от неведения и участвуя в жизни Бога.


Трансцендентальная функция и синхрония.

В поиске своего собственного решения проблемы, знакомой ему самым непосредственным образом, Юнг демонстрирует одно из самых дерзновенных своих открытий - метод трансцендентальной функции. Он открывает разговор противоположностей, позволяет высказаться каждой стороне, допускает борьбу между противоположными точками зрения, испытывает страдания, будучи разрываем между ними двумя и с восхищением встречает разрешающий это противоречие символ. Психика, по мнению Юнга, обладает функцией преодоления противоположности при помощи нахождения третьей точки видения, которая включает в себя суть каждой из конфликтующих сторон и в то же время объединяет их в совершенно новом символе.

Мы должны войти в этот процесс и взаимодействовать с ним, если мы полностью включены в жизнь, - говорил Юнг (CW 8, paras. 181-183 and Jung 1963, paras. 753-755). Не достаточно лишь высоко ценить трансцендентальную функцию и восхищаться новыми символами, которые появляются вместе с ней. Мы должны жить ею, использовать ее, связывать ее с личной и общественной жизнью, если мы действительно включены в религиозные отношения. Трансцендентальная функция - это тот процесс, посредством которого в нас происходит нечто новое. Это - ценное обязательство, поскольку мы чувствуем, как наше эго покидает свои тиски прочных рамок условностей. Мы плывем, дрейфуем и выглядим ничего не знающими. Мы вертимся вокруг пробела между процессами эго и Самости. Когда новое начинает проявляться в форме образов, мы останавливаемся, смотрим, размышляем, чтобы интегрировать их в новый уровень объединенных частей нас самих и жизни вокруг нас, который был до настоящего времени нам неизвестен (Ulanov and Ulanov, 1991). Но для того, чтобы достичь этого замечательного эго, способного рефлектировать и соответствовать созданию нового, мы должны отказаться от многого из того, от чего зависели раньше.

Религиозное отношение, следовательно, включает в себя жертвенность (CW 11, para. 390). Мы приносим в жертву свою идентификацию с точкой зрения нашего эго как с наивысшим и единственным авторитетом. Мы отказываемся от того, с чем мы идентифицировались как со «своим», «нашим», жертвуем притязаниями своего эго, не ожидая вознаграждений. Мы поступаем так, потому что осознаем высшее требование, исходящее от нашей Самости. Она жертвует собой ради нас, принося в жертву отказ от своих статусов всеобщего и безбрежного, чтобы занять место в материи нашей повседневной жизни. Разговор между эго и Самостью становится нашей ежедневной медитацией.

Когда это случается, нам кажется, что реальность изменяет себя саму. Случайные совпадения событий, которые не могут быть связаны друг с другом каузально, поражают нас своей огромной и бесспорной значимостью. Юнг называл это синхронией (CW 8, para. 840). Внешние и внутренние события сталкиваются значимым образом, что открывает нас к восприятию того, что Юнг называл unus mundus - целостность, где материя и психика оказываются только лишь двумя аспектами одной и той же реальности. В клинике я видела
поразительный пример этому. Во время беседы мужчина с возмущением рассказывал о том терроре, которому он подвергался в детстве. Его запирали на темном чердаке, в качестве наказания за то, что он слишком часто звал своих родителей, когда они ночью укладывали его спать. Случайно он обнаружил ключ к разоблачению этого принудительного фетиша, который, как он теперь видел, был символом преодоления разрыва между его взрослой личностью и несчастным детством в запертом чердаке. Когда появилось это новое отношение, за пределами его борьбы с обаянием этого фетиша с одной стороны, и с осознанием своего унижения и желанием освободиться от принуждения со стороны окружающих - с другой стороны, то произошло внешнее синхроничное событие. В доме его детства чердак был разрушен молнией и сгорел - но пострадала при этом только чердачная часть дома!

Теория Юнга связывает друг с другом некоторые внешние и внутренние события при помощи его теории архетипов, которые охватывают полюса и тела и духа (CW 8, paras. 368ff, 380). Когда мы заняты разговором между точками зрения эго и Самости, мы соприкасаемся с обоими полюсами архетипа Самости. Это делает нас открытыми к тому, что все время происходит в переплетении физических и духовных событий. Когда наша беседа развивается достаточно глубоко, она открывает нам, что Самость является не только центром нашей психики, но символизирует центр всей той жизни, которая простирается за пределами психики. Благодаря этому опыту мы оказываемся открытыми к взаимозависимой реальности целостности не только всего человечества, но и всей прочей одушевленной и неодушевленной жизни (Aziz, 1990, pp.85, 111, 137,167, 1990).


Метод.


Юнг предложил нам метод исследования религиозных документов любого толка. Он продемонстрировал его, уделяя внимание не только материалам Иудео-Христианской традиции, но также - трудам по алхимии, Дзен Буддизму, Тибетскому буддизму, Даосизму, Конфуцианству, Индуизму, элементам Африканской и первобытной Американской религии, а кроме того - мифологии многочисленных эпох и культур (CW 11, 12, 13). Мы можем спросить, каким образом данные документы отражают беседу эго и Самости? Какие догмы и ритуалы со стороны эго сосредотачивают в себе непосредственный нуменозный опыт, который дает начало символам Самости? Что является основными символами Самости, указывающими на реальность за пределами психики? Являются ли главным архетипом трансформации мифа об отце и сыне, как в христианском причастии, или - трансформации мифа о матери и дочери, как в старинных Элевзинских таинствах? Юнг рассматривал, например, алхимию, как берущую на себя проблему одухотворения материи, которую Христианство не могло адекватно решить (Jung, 1975, p.401). В алхимии символ Самости - это lapis или «камень» и он, в отличие от Христианских символов, включает в себя добро и зло, материю и дух; он служит конечной целью любых алхимических операций, символизирующих все наши отношения.

Юнг выводит нас на путь практики и духовности, интеллектуального осмысления и сердечной чуткости, связанный с архаичными дорогами нашей религии, какими бы они ни были, а также с необходимыми клиническими методами, позволяющими в полной мере включить наш нуменозный опыт в практику исцеления.

Ссылки:


Aziz, R. (1990). C.G.Jung`s Psychology of Religion and Synchronicity. Albany, N.Y.: State University of New York Press.
Jaffe, A. (1989). Was C.G.Jung a Mystic? Einsiedeln: Daimon Verlag.
Jung, C.G. (1916) «The Transcendent Function.» CW 8, 1960
(1919) «Instinct and the Unconscious.» CW 8, 1960
(1929)«Commentary on the Secret of the Golden Flower» CW 13, 1967
(1932) «Psychotherapists or Clergy.» CW 11, 1958
(1933) «Brother Klaus.» CW 11, 1958
( 1934) «The Development of the Personality.»CW 17, 1954
(1938) «Psychology and Religion.» CW 11, 1958
(1942) «A Psychological Approach to the Trinity.» CW 8, 1958
(1947) «On the Nature of the Psyche.» CW 8, 1960
(1952a) «Answer to Job.» CW 11, 1958
(1952b) «Synchronicity: An Acausal Connecting Principle.» CW 8, 1960
(1953) Psychology and Alchemy [ 1935, 1946, 1944]. CW12
(1954) «The Transformation Symbolism of the Mass.» CW 11 1958
(1956)«The Undiscovered Self.» CW 10 1964
(1958) Psychology and Religion: West and East. CW 11, 1958
(1959) Aion. CW 9. ii.
(1963) Memories, Dreams, Reflections. New York: Pantheon.
(1967) Alchemical Studies. CW 13.
(1973) Letters, vol.1 Princeton: Princeton University Press.
(1975) Letters, vol.11 Princeton: Princeton University Press.
(1988) Nietzsche`s «Zarathustra», 2 vols. Princeton: Princeton University Press.
Redfearn, J. (1977). «The Self and Individuation.» Journal of Analytical Psychology, 22/2.
Rizzuto, A.-M. (1979). The birth of the Living God. Chicago: Chicago University Press.
Ulanov, A. (1971). The Feminine in Christian Theology and in Jungian Psychology. Evanston, Ill.: Northwestern University Press.
(1986) Picturing God. Cambridge, Mass.: Cowley Press.
(1987) The Wisdom of the Psyche. Cambridge, Mass.: Cowley Press.
(1992) «The Holding Self: Jung and the Search for Being.» In The Fires of Desire: Erotic Energies and Spiritual Quest, ed. F. Halligan and J. Shea. New York: Crossroads.
(1994) «Jung and prayer.» Jung and Monotheisms. New York: Routledge.
Ulanov, A. and Ulanov, B. (1975). Religion and the Unconscios. Louisville, Ky.: Westminster.
(1987) The Witch and the Clown: Two Archetypes of Human Sexuality. Wilmette, Ill.: Chiron.
(1991) The Healing Imagination. Mahwah, N.J.: Paulist Press.
(1994) Transforming Sexuality: The Inner World of Anima and Animus. Boston: Shambhala.
Ulanov, B. (1992). Jung and the Outside World. Wilmette, Ill.: Chiron.
Winnicot, D. W. (1964). Review of C.G. Jung, Memories, Dreams, Reflections. In Psycho-analytic Explorations, ed. C.Winnicott, R.Shepherd, M.Davis. London: Karnac, 1989



Опубликовано 23 Май 2009, 09:56
CY-PR.com HotLog

LightRay

ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека

регистрация сайта в каталогах    

Играя вокруг реальности, вы видите свое отражение в бесконечности ее глаз...

Что такое руны?   Значения рун   Магия рун  Расклады  Медитации  Книги  Блог  Консультации  Расписание  Вебинары  Обо мне  Отзывы

 варианты оплаты  благодарность инфопоток   регистрация на сайте  вход выход

Приветствую гостей со всех стран и континентов!